Код Державина

В последнее время в зоне политических технологий особое место занимает вирусная реклама. Как шутят пиарщики, именно ее наличие позволяет объяснить заказчику любую оплошность, допущенную в статье или наглядной агитации.

В последнее время в зоне политических технологий особое место занимает вирусная реклама. Как шутят пиарщики, именно ее наличие позволяет объяснить заказчику любую оплошность, допущенную в статье или наглядной агитации.

При этом именно «квестовые» зацепки за сознание потребителя политической рекламы являются наиболее эффективными. Причем таким «квестом» может стать как нестандартное использование слов и выражений, так и намеренные искажения привычной письменной или устной речи.
«Отцом» последнего метода с полной уверенностью можно назвать Гавриила Романовича Державина. Да, да – того самого, который еще «благословил» Александра Пушкина.

Наличию в произведениях Державина особого Кода и его исследованию посвящены размышления известной детской писательницы Екатерины Ждановой. Кстати она пишет и об одном из первых опытов жесткого политического пиара - это стих Фелица.

Дмитрий Ефимов

Код Державина

В середине XVII века в  русской литературе в рамках одного направления — русского классицизма — боролись две школы: Ломоносова и Сумарокова. Первая ставила своей задачей утверждение поэзии жанра хвалебной торжественной оды по немецкому образцу. Сумароков выступал за простоту и естественность стиля и языка, против гремящего пафоса и витийства сочинений Ломоносова. Они развивали жанры интимной лирики, призванной воспевать эпикурейство в  сатирических и лирических жанрах.

Державин пошел своим путем. Он не только смешал «штили» великого Ломоносова, установленные им, казалось бы, раз и навсегда, он сделал возможным сочетание в оде, в рамках одного произведения,  комического с возвышенным и даже патетическим. С наибольшей силой становление Державина на «особый путь» в поэзии сказалось в «Стихах на рождение в Севере порфирородного отрока», сочиненных поэтом на рождение сына наследника престола Павла Петровича, будущего императора Александра I. Традиционная хвалебная ода  впервые представлена в виде легкой и шутливой анакреонтической песенки. Это подчеркивается своеобразием языка, отсутствием деления на строфы, даже стихотворным размером: для жанра хвалебной оды применялся четырехстопный ямб, Державин же выбрал для них четырехстопный хорей.

Убегали звери в норы,
Рыбы крылись в глубинах,
Петь не смели птичек хоры,
Пчелы прятались в дуплах;
Засыпали нимфы с скуки
Средь пещер и камышей,
Согревать сатиры руки
Собирались вкруг огней.
В это время, столь холодно,
Как Борей был разъярен,
Отроча порфирородно
В царстве Северном рожден.

Сам поэт в стихотворении «Памятник», сказал, что его вклад в развитие русской  поэзии заключается в том, что он первый "дерзнул" отказаться от торжественного, высокопарного стиля похвальных од и написал "Фелицу" в "забавном", шутливом "русском слоге". Кроме поэтической смелости, Державин гордится и своим гражданским мужеством: поэт не побоялся "истину царям с улыбкой говорить".  И умел говорить царям истину не только с осторожной улыбкой честного слуги, но и с гневом правдоискателя, Божьего слуги. 

Под именем Фелицы поэт воспевает царствующую императрицу  Екатерину II. Ода в основном она написана, говоря его же словами, «забавным русским слогом» — заимствующей свою лексику из реального бытового обихода легкой, простой, шутливо-разговорной речью, прямо противоположной пышно изукрашенному, нарочито приподнятому стилю од Ломоносова, хоть и по-ломоносовски она поделена на строфы и размер выбран традиционный- четырехстопный ямб.

Однако в этом произведении Державина еще ощутимее, чем в «Стихах на рождение в Севере порфирородного отрока», чувствуется заигрывание автора с предметом его воспевания, которое при всей почтительности, доходит до шутливого панибратства, схожего с  фамильярностю. Это было бы справедливо, если не омнить, что императрица сама баловалась написанием сказок и стихов, которые правил Державин. Поэтому перед нами не только монарх и подданый, а два поэта. Отсюда и разговор «на равных».

Едина ты лишь не обидишь,
Не оскорбляешь никого,
Дурачествы сквозь пальцы видишь,
Лишь зла не терпишь одного;
Проступки снисхожденьем правишь,
Как волк овец, людей не давишь,
Ты знаешь прямо цену их.
Царей они подвластны воле, -
Но Богу правосудну боле,
Живущему в законах их.
Ты здраво о заслугах мыслишь,
Достойным воздаешь ты честь,
Пророком ты того не числишь,
Кто только рифмы может плесть,
А что сия ума забава
Калифов добрых честь и слава.
Снисходишь ты на лирный лад;
Поэзия тебе любезна,
Приятна, сладостна, полезна,
Как летом вкусный лимонад.
    (Фелица)

Постороение оды необычно игрой свето-тени, она построена на контрасте добродетелей Екатерины и пороками ее ближайшего придворного окружения— Потемкина, графа Алексея Орлова, давнего врага Державина — Петра Панина и других. Державин добился  и идейного и одновременно художественного эффекта.

Поэт перенес  живописный прием в поэзию, что имело важнейшее новаторское значение: «Фелица» явилась первым русским стихотворением XVIII века в жанре оды-сатиры, построенным на непрерывной игре светотенью.

В отличие от служебной карьеры, литературная слава Державина росла с каждым днем. «Фелица» польстила Екатерине и поэт был милостиво награжден ею усыпанной алмазами табакеркой с пятьюстами червонцев и с надписью: «Из Оренбурга от Киргизской царевны Мурзе Державину»...

К началу 1790 ода перестает быть ведущим жанром его поэзии, классицизм с его четкой структурой и делением на стили сменяется обращением к анакреонтической поэзии, прославляющей  простые человеческие радости. Одной из особенностей творчества Державина надо назвать его широту как бы панорамного взгляда.

Он необыкновенно красочно  изобразил  картины частной жизни всех слоев русского общества своего времени, чего до него никто не делал. В его стихах мы найдем и зарисовки быта богатого купечества («К первому соседу»), домашний быт русского дворянства, зарисовки народного гулянья. К этому периоду относятся такие стихи как: “Философы пьяный и трезвый”,”Похвала сельской жизни”, ”К Музе”, “Храповицкому”, “Мельник”, “Стрелок”, “Птицелов”, “Снегирь”.  Державин стремится приблизиться к реальному миру — русской  природе, простому человеку, без вычурности высказать в своих стихах свои личные мысли, чувства, переживания. Поэт с наслаждением отдался воспеванию и пропаганде  эпикурейства с его любованием природой, красотой женщины, и эллинической грустью о мимолетности жизни.

Державин делает новые эксперименты  в стихосложении. Он любит и часто использует анафору, когда хочет зострить внимание слушателя на конкретной мысли:

Как сон, как сладкая мечта,
Исчезла и моя уж младость;
Не сильно нежит красота,
Не столько восхищает радость,
Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен;
Желанием честей размучен,
Зовет, я слышу, славы шум.
      (На смерть князя Мещерского)

Одним из открытий Державина можно назвать инверсию - перестановку членов предложения, которую он применяет очень смело и часто:

А там — на лестничный восход

Прибрел на костылях согбенный

Бесстрашный, старый воин тот,
Тремя медальми украшенный,
Которого в бою рука (которого в бою рука)
Избавила тебя от смерти, —
Он хочет руку ту простерти
Для хлеба от тебя куска. (для куска хлеба от тебя)
  (Вельможа)

Пойдем сегодня благовонный
Мы черпать воздух, друг мой, в сад, (Друг мой, пойдем сегодня в сад черпать воздух благовонный)

А в следующей строфе слова перемешаны так, что трудно сперва понять, к чему что относится: ‎

Пусть Даша статна, черноока
И круглолицая, своим
Взмахнув челом, там у потока,
А белокурая живым
Нам Лиза, как зефир, порханьем
Пропляшут вместе казачка,
И нектар с пламенным сверканьем
Их розова подаст рука.
   (Другу)

Но это на первый взгляд ничего не понятно. Читая стихотворение, мы видим: две девушки грациозная блондинка и статная черноокая шатенка танцуют казачка перед дружками. Причем, челом взмахнула одна, а движенье перехватила белокурая - другая.

Автор не может уследить за пляшущими, торопится выхватить взглядом из круженья черты Лизы или Даши. Одна сперва в отдаленьи, «там, у потока»,  а другая ближе к рассказчику – «Нам Лиза, как зефир, порханьем», - тут они соединяются в общем движении. Детали портретов одной и другой смешиваются, все мелькает, кружится и танец заканчивается – в руке рука - и в ней вино!  Вот почему «Их розова подаст рука».

Стихотворному стилю поэта  свойственны элементы и простой народной речи, и возвышенный слог церковного языка, но главное не это. Державин  слышит предритм и предмузыку своего произведения и записывает наилучшим образом, так, как это может быть передано, используя весь арсенал своего языкознания.

Он не только не исправляет мнимые «неправильности» своего построения предложений, он нарочно переставляет и коверает слова, добивясь лучшей благозвучности, которая в свою очередь вызовет наиточнейшую ассоциацию у слушаюшего или читающего, полнее передаст его мысль, чувство, страсть.

Поэт всегда  добивается визуализации, становится художником в прямом смысле слова, потому, что мы видим то, что он хочет сказать..

Вкладом в поэтику, новизной, можно назвать и применение Державиным  звукописи, создающий у слушателя определенные художественные образы, благолдаря фонетической илюстрации.

Как их лентами златыми
Челы белые блестят, (блеск, сияние, белизна)
Под жемчугами драгими (груди,  груды бус,)
Груди нежные дышат?
Как сквозь жилки голубые
Льется розовая кровь, (роза)
На ланитах огневые
Ямки врезала любовь?
Как их брови соболины,
Полный искр соколий взгляд...(око, блеск очей)
   («Русские девушки»)

В стихотворении «Водопад» в первых двух строфах слышится шипение падающей воды, благодаря опоре на звуки «с» и «з», а орора на «р» дает звук обрушающейся воды и гремящих катящихся камушков. В конце второй строфы появляется опрный звук «л» и мысленный взгляд читающего устремляется с обрыва на поток, распадающийся на ручьи и текущий от водопада по камням:

Алмазна сыплется гора
С высот четыремя скалами,
Жемчугу бездна и сребра
Кипит внизу, бьет вверх буграми;
От брызгов синий холм стоит,
Далече рев в лесу гремит.

 
Шумит, и средь густого бора
Теряется в глуши потом;
Луч чрез поток сверкает скоро;
Под зыбким сводом древ, как сном
Покрыты, волны тихо льются,
Рекою млечною влекутся.     

(«Водопад»)

Благодаря вниманию  автора к звукописи,  поэзия Державина очень музыкальна и красива на слух.
Гавриила Романович вновь ввел и забытую со времен  Симеона Полоцкого ассонансную рифму. (Бычка-пастушка, потом-как сном, златорядной-румяной, непобедимый-деодимы.) Он  экспериментировал с ритмикой, синтаксисом, смело вводил неологизмы, такие, как: сосференного, звукнет, горорытство и т.д.

Мне же более всех нововведений поэта  кажется интересным явление так называемой кинематографичности языка Державина, достигнутой благодаря его синтаксической свободе.
До сих пор считалось, что Державин часто пренебрегал правильным посторением предложений там, где можно бы было этого не делать. Но историки и филологи уверяют, что правила и падежи были закреплены лишь в церковно-славянском языке, народная же разговорная речь текла свободно и очень отличалась от литературного языка.

Я думаю, что поэт специально «уродовал» фразы и предложения, построенные по правилам церковно-славянского, выкидывая те части речи, которые в устной и так не проговариваются, потому, что понятны, добиваясь таким образом возникновения в уме читателя зрительного эффекта. Описание быстротекущего события не терпит промедления.

Например, в момент опасности  люди кричат: «Стой! Назад!», а не: «Стой на месте, лучше тебе вернуться назад.» «Руки!» вместо: «Поднимите руки вверх», «Замри! Змея!» вместо «Не шевелись, у твоей ноги ползет змея». Застревания на прочтении длинных оборотов речи, которые и не живописуют, но тормозят «картинку» мешают поэтическому течению мысли Деожавина и он их смело ликвидирует вместе с ненужными частями речи.

Например:  Лежат поверженные царства (поверженые)   Мятежною твоей рукой;
Или:        Возьмем же истины зерцало,
Посмотрим в нем (кривизну)  твоих путей;

И:      Но где им (сердца) истина коснется,
Завеса лести раздерется,
Из (облика) Бога вскроется злодей.
    (На коварство французского возмущения 1790 г.)

Ещё пример:   Имейте вкруг себя людей, (известных)
Незлобьем, мудростью младенцев;
   (Облако)

Получается эффект  ассоциативного  мышления сродни телапатичекому воздействию, когда между автором и читателем налаживается прямой контакт и то, что в уме видит Державин, можем видеть и мы. Ещё пример из стихотворения «Лебедь»:

«Вот тот летит, (тот) что, строя лиру,
Языком сердца говорил,
И, проповедуя мир миру,
Себя всех счастьем веселил». (Себя веселил тем, что все были счастливы и, одновременно, своим счастьем веселил всех.)

Державин часто удалял из строк неблагозвучные союзы, предлоги и другие части речи, упортебляя вместо них т.н. второй именительный.
«Давно (как) мурза с большим усом» («Храповицкому»)
Быв идолы, бывают прах (былые идолы становятся прахом) («Облако»)

В приведенных отрывках грамматически правильные словосочетания звучат банально, скучно, поэтому Державин как автор и новатор модернизирует язык, не взирая на кривотолки и советы современников-редакторов и друзей-поэтов, критиковавших его упорство в желании быть самим собой.

Нельзя говорить, что Державин нарушал правила словопорядка, так как ситтаксические правила не были закреплены в вышедшей к тому времени и существующей грамматике Ломоносова. Раз не запрещено- значит можно!А в устной речи такие инверсионные обороты могли быть, почему бы нет? Державин  установил и  узаконил включение оборотов  народной устной речи в литературный поэтический язык.  

Возможно, в ХVII веке в разговорной речи зачастую не использовали падежные формы, довольствуясь именительным и винительным для краткости. Для сокращения времени Державин опускает не только члены предложения и целые связки слов, которые и так ясны русскоязычному читателю. Как известно, описание явления и его прочтение требует больше времени, чем  обозревание и описание устное.

Становится ясно, зачем Державин вместо падежй творительного, дательного и винительного употребял родительный. На самом деле все объясняется опять же пропуском слов, которые ассоциативно мелькают у читателя в уме, обогащая текст, и которые - вот удивительно! - исчезают при правильном употореблении этих падежей.

Например, вот какие возникают ассоциации у меня:
 «Я алчу зреть (невыразимость) красот Твоих», (вместо  как бы правильного  «твои красоты»)
«Между (грехом) тщеславья и пороком»,

 (вместо тщеславьем и пороком, как какзалось бы правильным)
«Да слов твоих (умом) сладчайша тока

 И лицезренья (благородства образа) наслажусь»  («Фелица»),
(а без этого было бы просто «наслажусь током и лицезреньем»
«С плеча десного полосою Висел, (стекая) на левую (сторону) к бедру»
«И пламени души моей
К себе (стремящемуся) и ты не одобряла?» («Видение мурзы»),

«Приди (звуки и  слова) моей сей песни слушать («Меркурию»),
«Он гребет чрез (валы) волн и тьму»(«Потопление»),
«Что ты, Муза, так печальна,
Пригорюнившись сидишь?
Сквозь (стекло) окошечка хрустальна,
 Склоча волосы глядишь» («Зима»),
«Век меня надежда льстила» («Надежда»),
«Народ толпами поспешает
Смотреть к нему (множество) таких чудес »,
«Уж судно зрит  в морях далеко,
Сквозь (токи) сладких слез.»
(«Фонарь»)

Когда Державин употребляет множественное число глагола приминительно к собирательному образу, получается фокус, мы видим не безликую массу, толпу, а различаем  лица отдельных людей:
«Молодежь вдруг засмеялись» («Фалконетов купидон»), если он пишет «Спал прекрасное дитя» - перед нами без сомнения младенец мужского пола, мальчик («Спящий Эрот»).
«Ангелов сонм, 
Руки простерши,
Ольгу приемлют
В светлый свой полк» (На кончину  великой княгини Ольги)

Опять же умышленно поэт ставит во множественном числе глагол к, казалось бы, существительному «сонм», но на самом деле его следует соотнести с существительным «руки». Руки приемлют Ольгу! Читатель так и видит эти воздетые руки.

Поэзия Державина — наиболее яркий и впечатляющий и вместе с тем живой, говорящий, красноречивый памятник одного из славнейших периодов русской истории. Державин был честен и прям  и в судьбе, и в стихах именно потому, что писал  вне правил – никто его не правил.

Екатерина Жданова
, специально для ВШП