Суровый дух "Майдана", или философия "от балды"

Бог войны, взлетевший над «мирным Майданом», теперь пытается с чистого украинского неба кинуть тень на всю страну. И это уже не просто литературный образ.

Бог войны, взлетевший над «мирным Майданом», теперь пытается с чистого украинского неба кинуть тень на всю страну. И это уже не просто литературный образ. Восторженные мальчики в крутом камуфляже разгуливают с оружием по улицам и кабинетам и «устанавливают власть» – это так увлекательно! Явившиеся из мыслимых и немыслимых «горячих точек», – как из печей для обжига глиняных истуканов, – старшие товарищи вдохновляют их на подвиги. Их тоже когда-то вдохновляли – лидеры знаменитой экстремистской организации УНА-УНСО, личными примерами и даже книгами. О духе нынешней украинской вольницы можно судить по книге Дмитро Корчинского «Война в толпе» (ВВТ).

Ультра-правые называют Корчинского своим «философом». Поучаствовав в большинстве конфликтов на территории бывшего СССР как «идейный» наемник, он написал «Войну в толпе» со своими боевыми товарищами – из тех, кому повезло остаться в живых. В эту книгу перекочевал дух писаний русских революционеров, террористов и бомберов вроде Бориса Савинкова. Квинтэссенция этого духа – знаменитый «Катехизис революционера» (КР) Сергея Нечаева, исторического прообраза главного беса из романа Достоевского; из-за его жестокости и склонности убивать от Нечаева отвернулись все заграничные недоброжелатели царского режима. Если деятель нечаевского типа – унылый, мрачный и очень собранный революционер, для которого четко прописано, как надо жить и в каких случаях жить не надо, без «всякого романтизма, всякой чувствительности, восторженности и увлечения» (КР), то у Корчинского восторг и прославление войны, почти физический от нее кайф, который вытеснил и программу, и мысль.

«Человек нуждается в смысле, какой бы грубой скотиной он ни был» (ВВТ) – пишет Корчинский. Вовсе «не трезвый расчет, а эмоции толкают людей на улицы. Что бы ни твердили аналитики, никакие закулисные махинации не в силах ни вызвать, ни подменить… хмельное чувство свободы», а она для него – «прежде всего, холод, смешанное ощущение бессонницы и усталости, возбуждение, которое заставляет забыть о еде, сне, страхе, собственной выгоде», «запах крови» (ВВТ). Солдатская жизнь, с ее тренировками, построениями, блиндажами и окопами, запахом сапогов и каптерки, и, конечно, красивой формой – вот главные радости соратников и соавторов Корчинского. «Вояки как дети, особенно в начале войны. Они ужасно любят разнообразные погремушки, значки, медали, нашивки» (ВВТ). Солдат в восприятии Корчинского – тот, кому хочется выйти и крикнуть миру: «Посмотрите, какой я смелый, красивый, в обмундировании и с оружием! Если вы не хотите меня любить, я заставлю себя бояться!» Это «чистое искусство», эстетика. «Необходимо иметь предварительно выпестованный эстетический такт. Хороший тон категорически необходим. Какое право остаться в живых имели Руцкой и Хасбулатов? Они должны были умереть с оружием в руках, потому что главное не их бессмысленные тактические расчеты, а необходимость художественного совершенства. Их трусость превратила то, что собиралось стать трагедией абсурда, в непристойный анекдот. Когда революция не может быть адекватно описана в эстетических категориях, это не  революция, а дерьмо» (ВВТ). И еще, по другому поводу: «Видно было, что каждый достал с серванта свой наилучший пулемет и вышел сюда как на сцену. Каждый словно смотрел на себя сбоку и ужасно гордился собою. Внешний вид, выправка очень много значили для них. Ради красивого жеста можно было и умереть» (ВВТ).

Умереть ради красивого жеста – наверное, право, но конкретного человека, а не общества. Что же предлагается обществу? «По моим наблюдениям, процентов двадцать наших мужчин имеют скрытый милитарный инстинкт. Человек всю жизнь работает конторщиком или токарем и вдруг случайно попадает в окопы. И больше его оттуда не вытянешь. Инстинкт проснулся. Человек нашел себя» (ВВТ). Вот каким видится автору идеальное положение дел: «Общество живет в состоянии духовной мобилизации, умеренного напряжения сил и подъема чувств. Все жизненные ощущения ярки и остры. Сравнительно высокий уровень благосостояния. Четкие цели. Ясно очерченный враг. Каждый имеет то, во что верит и занимается тем, что ему сродственно: кто хочет – работает; кто хочет – торгует; кто хочет – воюет» (ВВТ). Как быть с оставшимися «несчастными», «неэстетичными» восьмьюдесятью процентами, которые хотят и умеют любить, рожать и воспитывать детей, заботиться о своих старших, то есть заниматься своим жалким «благосостоянием»?

«Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела» (КР). Так решил Нечаев. «Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире, если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого-нибудь человека, принадлежащего к этому миру, в котором – всё и все должны быть ему ненавистны» (КР). «Утопию» Нечаева Маркс и Энгельс назвали «казарменным коммунизмом». Это – стремление в мирное время навязать окружающим военную логику. Никого не жалеть: борьба за благо людей предполагает кровь, причем не только врагов – во время военных действий случайные жертвы вполне допустимы. Корми своих солдат и давай им отдыхать; прикрывай, оттаскивай раненых, хорони убитых – и снова в атаку. Так было и на Майдане. Но если ты борешься – то наверное, будешь готов победить? Ведь жизнь – не игра в казаки-разбойники, здесь, набаловавшись, не разойдешься по квартиркам рассказывать под наваристый мамин суп, какие противники бяки. А если так – что же ты планируешь делать, победив? «Как-то я решил немного систематизировать пропаганду. Я считал возможным заменить программу стилем, но книжники и фарисеи все время предъявляли мне неопределенность экономической доктрины УНСО. Необходимо было заткнуть им рот» (ВВТ). Экономическая платформа для Корчинского со товарищи – все, что угодно: «систематизация пропаганды», способ «заткнуть рот», программа, которую лучше бы заменить «стилем», «абстракции», которые придумывают хитрые «книжники и фарисеи», – но только не повод к размышлению. И не цель: «Ситуация никогда не должна описываться экономическими категориями» (ВВТ). Нечаев завещал, что с любыми «государственными честолюбцами и либералами» можно действовать только обманным путем – притворившись соратниками, «их руками и мутить государство»: «Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России» (КР). Любой, кто в результате их деятельности придет к власти – типа современных киевских посадников – обречен. Читаем у Корчинского: «Никогда нельзя отдавать руководство восстанием в руки легальной оппозиции. Более того, первые, кого надо уничтожить – это своих легальных союзников. Желательно, чтобы они выглядели жертвами режима. Их трупы лучше послужат революции, чем их разговоры. Легальные всегда предают, ибо чувствуют, что как только слово окончательно возьмет автомат, их политическая роль закончится» (ВВТ). Предатели «по определению» легальные оппозиционеры, как только придут к власти и начнут заниматься наведением порядка – для чего и существует любая власть – должны быть уничтожены; ничего страшного, ведь на их место придут другие, которые, правда, тоже будут ликвидированы, но только после того, как займутся наведением порядка! «Я мешаю, значит я существую» (ВВТ), – с гордостью произносит Корчинский. «Единственная задача восстания – это победа войны. С первых же минут как можно больше насилия, как можно больше оружия, как можно больше любых военных действий» (ВВТ). То же самое проповедовал русский бес XIX века: «товарищество всеми силами и средствами будет способствовать развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывести, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию» (КР); «Наше дело – страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение» (КР); «Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России» (КР).

Революционер, писал Нечаев в своем «Катехизисе» «не на словах только, а на деле разорвал всякую связь с гражданским порядком и со всем образованным миром и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него – враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то только для того, чтобы его вернее разрушить» (КР). «Любое актуализованное сообщество – это преступная группа», – подпевает Корчинский (ВВТ). Ему хочется возвысить террористов и уголовников над теми, кто желает их, бедных, засадить в тюрьму. «Нет ничего более отвратительного, чем государственное насилие. Когда говорят о бюрократической диктатуре, представляют железные колонны, диктатора перед миллионными массами, Гитлера, Сталина. Об этом можно только мечтать, ведь на самом деле это отягощенная бытом сорокалетняя дамочка судья в районном суде, которая приговаривает лет этак к 12-ти по делам, которые она в принципе даже физиологически не способна понять» (ВВТ). Любой порядок, любой закон для Корчинского – такая жалкая дамочка. Ей противостоит сообщество энергичных мужчин в камуфляже.

Быть может, «ультра-национализм» окрасит эту идеологию хоть в какие-то цвета, кроме хаки? Читаем: «Я всегда считал ущербным бытующий в головах националистов образ отечества. Отечество это не территория, это сумма подвигов. Национализм это не программы, национализм это выстрелы. У народа следует отобрать костыли» (ВВТ). Любимое занятие – что-нибудь отобрать. Особенно приятно, если это что-нибудь автору не близко. «Любить народ – это водить его (за нос) под картечь» (ВВТ) – вот и вся патриотическая мысль нового нацизма. Примерно то же с провозглашаемыми «европейскими ценностями»; эти люди научились у Запада только тому, как «оседлать» словечки «про правильное» и поехать на них в противоположную сторону: «Демократия, если и способна существовать в «чистом виде», то лишь в виду тирании» (ВВТ). Дело не в том даже, что они не могут сформулировать, зачем все эти жертвы и перестрелки; для них принципиально именно отсутствие какой бы то ни было положительной программы, поклонение духу разрушения, победа войны и ненависти в чистом виде.

«Как жесток мир (в смысле перемирие) по отношению к этим красавцам» (ВВТ), – жалуется Корчинский. Мир без войн ему кажется серым и неинтересным, несправедливым: «В войне побеждают храбрейшие, в мире – подлейшие» (ВВТ). «Моим напарником стал уже упоминавшийся Сергей, офицер-десантник. В настоящее время этот человек начал новую жизнь, после успешной социальной реабилитации занимает определенное место в обществе – работает сторожем и имеет реальную перспективу продвинуться до начальника смены». С издевкой описывая жалкую жизнь без войны, автор противопоставляет ее тем счастливым временам, когда десантник Сергей еще «пребывал в дзене» (ВВТ). Страшнее то, что в отсутствие войны бывший наемник начинает с ужасом осознавать отрицательное значение собственной жизни. Одно дело прожить зря на огороде, выращивая картошку, и совсем другое – убивая и созерцая жестокие убийства, толкая своих же товарищей под пули на бесцельную смерть. Приходится срочно вставлять себе новые смыслы: «ЧТО может знать о «субстанции» человек, ни разу не нарушавший уголовный кодекс! Как ощутить глубину любви, не прячась от минометного обстрела?» (ВВТ). «Когда тебе скажут «это философ», спроси, по какой статье он сидел? Когда скажут – «это поэт», спроси, где он воевал?» (ВВТ). Красивые фразы, которые даже могут увлечь – но только неграмотного юнца. Как и всё в этой «философии от балды», они не несут никакого смысла: достаточно вспомнить, сколько поэтов не воевали, и какое ничтожное количество философов отсидели в тюрьме.

Черчилль как-то сказал: «Кто в молодости не увлекался радикальными идеями, у того нет сердца; кто к старости не стал консерватором, у того нет головы». Наших романтиков разрушения Бог так и не наградил разумом: на плацу и на полосе препятствий они не слишком задумывались, а став «свободными идеологами», сочли, что думать об этом уж слишком скучно. При полном отсутствии мысли энергия – все, что теперь у них есть; старея, они по-прежнему не желают ничего понимать, а только желают стрелять. Единственная их цель – разбудить бога войны и больше уже никогда не давать ему спать. Бес нескончаемого отрицания, минус без плюса, антитезис без тезиса – такой постмодернизм в страшном сне не мог присниться революционерам XIX века! Оказалось, что этот дух пронизал не только мозги либералов и незадумчивых барышень – мол, какие все кругом дураки, меня не спросили! – но и тех, кто способен взяться за оружие. Они будут кошмарить любую власть, пока не придет такая, которая сломает их силовыми же методами; Нечаев закончил свое существование в одиночке Петропавловской крепости, в работе над романом «Жоржетта». Остановить холостой ход «войны ради войны» смогут только здоровые воины, в том, классическом понимании. Они тоже будут испытывать бойцовский задор, но черпать вдохновение станут не в эстетическом жесте войны, а в победе добра и мира на своей земле. Потому что любить будут не запах пороха и мужского пота, а, к примеру, свою жену. И Отечество.

Философский взгляд Матвея Гончарова